Вход для зарегистрированных
Регистрация | Забыли пароль?

Программы взаимодействия



Новые лица

Магомедова М.М.
г. Москва
Самарин К.
г. Москва
Котин В.В.
Ставропольский край
Фалалеева И.Н.
Волгоградская область
Носикова Т.
Ярославская область

ПОЗДРАВЛЯЕМ С РЕГИСТРАЦИЕЙ
на нашем проекте!!!
Надеемся на Ваше активное участие!!!








Гражданин и Армия
«ЖУРНАЛИСТ» Виртуальный
ЭКСПЕРТИЗА ФРИП
Table 'experts4cs.adv_stats' doesn't exist INSERT DELAYED INTO adv_stats ( external_id , type_id , user_agent , ip , time , request_uri, year, month, day, u_crc, user_id) VALUES ( '1462', '5', 'CCBot/2.0 (http://commoncrawl.org/faq/)', '107.22.63.172', '1498181867', '/materials/frip/wp-id_1462/', '2017','6','23', '380337464', '')
доклад Андрея Мирошниченко на дискуссии СЦ "Блогосфера вместо СМИ"

Автор / источник: Фонд Развития Информационной Политики (г. Москва)
Опубликовано: 11 марта '11


Добрый день, уважаемые коллеги! Спасибо Сахаровскому центру за возможность провести интересную дискуссию. Я буду выступать с позиции средств массовой информации, поэтому я, может быть, немножко подготовлю почву для обсуждения этих тем. Я расскажу немножко о том, какое поле расчистится, предоставляя блогам, блоггерам возможность перехватить те функции, которые выполняли прежде средства массовой информации. Я – автор теории смерти газеты, и часто выступаю с этой концепцией, поэтому прошу прощения у тех, кто слышал, быть может, какие-то ключевые тезисы, которые я повторю, просто чтобы логику представить.

По моим представлениям газеты умрут, последний главный редактор подпишет последнюю газету 28 декабря 2037 года в 16 – 00. Почему 16-00? Потому что, скорее всего, это будет районная газета, в которых не засиживаются допоздна. Почему 28 декабря? Потому что нужно будет закончить год, закончить экономический цикл. Почему 2037 год? Здесь я могу ошибаться, это может были или 36 или 38. Принципиальным является то, что в конце тридцатых годов будет уходить последнее газетное поколение. К последнему газетному поколению я отношу людей, родившихся в год московской Олимпиады. Надеюсь, все понимают условность дат. Те люди, которые родились в год московской Олимпиады, их подростковая социализация выпадала на 90-92-95 годы. Это был ещё доцифровой период. В семьях была жива традиция подписки. Все люди, старше 80 года, ознакомились с подпиской в подростковом возрасте, когда узнавали о том. что можно подписываться на «Мурзилку» или на «Пионерскую правду», заставляли подписываться на «Комсомольскую правду». То есть в норме, знакомство людей с газетами и с потреблением газет происходит в подростковом возрасте и даже в более раннем, юном. А дети, которые родились в 90 году, их подростковый возраст выпал на 2000-205 годы, это уже цифровая эпоха, уже домашний Интернет, уже дети знакомы с компьютером. Вот водораздел между поколениями. Восьмидесятые годы – ещё газетное поколение, девяностые – уже цифровое. Соответственно, как я считал: ожидаемая средняя продолжительность жизни мужчины – 57 лет, соответственно выпадает 2037 год. Сейчас, правда, Росстат порадовал, что мужчины доживают до шестидесяти одного года, но это не важно. Важен сам подход – считать по поколению. Я почти ничего не сказал про Интернет, как фактор смерти газет. Понятно, что Интернет это то, что обсуждают, то, что всем известно. Тем более, можно посчитать точно. Более того, уход газет, и более глобально – уход целой эпохи Гуттенберга. Его можно рассчитать и он не очень то зависит от проникновения Интернета. В нашей стране это 41%, в США 70%. Но газеты исчезнут примерно в одинаковое время и у нас и в США. Это связано с дожитием последнего газетного поколения. Покуда люди помнят о значимости прессы, даже если они её реально не потребляют, пресса будет существовать. После этого газеты останутся элементом винтажной моды, как всегда: кто хочет покурить – курит сигареты, кто хочет как-то по-особенному покурить, курит сигары. Газеты, как такой фактор, будут встречаться. Мы можем сравнить это, например, с переменами в транспортных перевозках. Существовал гужевой транспорт. Представим себе такое мероприятие – съезд работников гужевого транспорта в 20-м году, когда собираются водители лошадей и говорят: «Да, автомобиль классный, никелированный, блестящий, но лошадь никогда не умрёт, потому что у неё тёплый бок, потому что она фыркает, потому что она добрая, её можно сеном покормить». Но гужевой транспорт как отрасль, конечно же, умер. Хотя в столице мира, в центральном парке за 40 долларов Вы можете покататься на лошадке. Примерно такая судьба ожидает газеты. Как отрасль массовой информации они исчезнут. Основная причина, предопределяющая смену, это вот поколение. Другая причина – технологическая, Интернет. И третья причина – когда практически начнётся крах газетной области, я полагаю через пять-шесть-семь лет. Она связана с крахом системы дистрибуции. Система дистрибуции, как всякая система распространения мелкого товара дешёвого с очень дорой последней милей, критически зависит от порогового выполнения. Например, жевательные резинки, ручки и канцелярию нельзя продавать по одной номенклатуре. Вот Лексус можно продать. Привезти и продать. А для того, чтобы мелкорозничная торговля существовала, должен быть оборотный ассортимент. Оборотный ассортимент снижается, когда он достигнет критического порога, он рухнет сразу. Крах системы дистрибуции будет исторически мгновенным. А газетное поколение ещё будет живо, сотни тысяч людей ещё могли бы читать газеты и журналы, но они не будут доставляться системой дистрибуции, и не будут приносить деньги. Произойдёт то, что те редакции, которые считают целесообразным распространение своих копий ради рекламодателей, они будут дотировать распространение. То есть мы уже можем начинать готовиться к тому, что, начиная с 17-18 года редакции, либо рекламодатели (заинтересованные плательщики), либо государство будут дотировать. Конечно, для общества будет культурным шоком крах массовых изданий, потому что основная референтная группа для власти – старшее поколение. Представьте себе, что старшее поколение лишается кроссвордов и всего-всего. Государство будет пытаться их поддерживать, но это будет бесполезно, поскольку пресса не распространяется. Попытки поддержать уникальный журналистский коллектив…
Что придет на смену этому? Есть несколько факторов, которые предопределяют медийный ландшафт. И вот эта концепция, с которой я выступаю, помимо катастрофного сценария, позволяет исследовать ландшафт – что же будет происходить. Сейчас, кстати, выходит книжка «Когда умрут газеты», в пятницу должна быть презентация в Доме книги, надеюсь, она выйдет из типографии уже. Есть несколько фактов: во-первых, контент будет бесплатным принципиально, платить за него будет не плательщик. Если классические медиа собирали деньги, продавая контент читателю, и потом продавали читателя рекламодателю, то есть два раза собирали деньги, и плательщик был распределён, то есть кто-то всегда платил. И это давало возможность средствам массовой информации быть независимыми. Это не делало их независимыми, но давало возможность быть такими, манипулировать на фоне распределённого плательщика. А сейчас не человек охотится за информацией, а информация охотится за человеком. Интернет освободил авторство, освободил публикаторство, блоггер распределён по поверхности планеты. И, как правило, блоггер сконцентрирован там, где что-то происходит. Когда что-то происходит, блоггеры об этом узнают и сообщают. И это убивает профессию репортёра, она уже умирает, уже репортёры дёшевы и уже никуда не ездят. Более того, блоггер убивает профессию журналиста-аналитика-расследователя. Ну, например, затевает Навальный какую-то экспертизу, когда набегает толпа желающих разобраться, и эти люди добавляют к этой экспертизе какие-то свои суждения, и коллективная экспертиза может собрать в Интернете людей какой угодно компетенции, любой и всякой. И эти люди сообща делают такую экспертизу, которая невозможна в традиционных средствах массовой информации. Даже не по причине цензуры, она физически невозможна. Что характерно, они тут е распространяют эту информацию, выбирая наилучшие формулировки, наилучшую аргументацию, и таким образом коллектив авторов, который обслуживает сам себя, являются сами читателями, сами распространяют, выбирая наилучшие стилистические характеристики. Этот феномен я называю вирусным редактором.
Вирусный редактор – распределённое существо Интернета, которое статистически способно вытащить любую тему, если она значима, и путём тематической инфекции, то есть заражения темой блоггерами друг друга распространить эту тему, если она значима, довести её до уровня общей значимости, в масштабах общества. То, что раньше делали средства массовой информации волей редактора человеческого, человеческий редактор обладал волей составлять политические планы и отбирал то, что нужно знать аудитории. Этот редактор был жрецом читабельности. А сейчас делается не человеческой сущностью, не обладающей волей, никем не управляемой, которую я называю вирусный редактор. Вирусный редактор работает бесплатно в отличие от всех остальных журналистов, но он находит всё. И вот Марина очень интересно пишет про блоговолны. Блоговолны – это и есть шевеление тематической инфекции вирусного редактора. Когда находится что-то интересное, каждый человек, блоггер, хочет это перепечатать. Происходит такое атомарное событие, каждый блоггер делает это всего лишь жаждая отклика. Никакого другого мотива нет. Человек хочет социализироваться, показать себя с хорошей стороны, иногда с плохой стороны, но он хочет отклика. И вот этот микроскопический атомарный мотив заставляет его делать следующие вещи: перепечатать, прокомментировать, написать неприличные слова типа «первый…я здесь был», покритиковать, разгромить в пух и прах. Но он хочет, чтобы эта цепочка заражения этой темой пошла дальше, чтобы его френды откликнулись, а ещё лучше, чтобы френды френдов откликнулись. Если получается заразить откликом, получается тематическая инфекция, которая может достигать гигантских, чудовищных масштабов, несколько сотен тысяч миллионов повторений. В рамках этой тематической инфекции разные мнения возникают по поводу предметов. Там возникают изменения, какие угодно, но, тем не менее, тема набирает свою значимость абсолютно без посредства профессиональных. Вот это существо, на мой взгляд, за ним будущее. Оно создаёт медиа 2.0, оно создаёт коллективное медийное самообслуживание в обществе. В более отдалённой перспективе человек полностью перемещается в Интернет, может быть даже и физически. И в этом смысле газеты умирают, и они отходят в маркетинговую роль. Коль скоро информация будет становиться бесплатной, благодаря вирусному редактору это произойдёт, то ценностью будет не потребление информации, мы не хотим потреблять информацию. Современный человек не может не узнать об отставке Лужкова, вот все сидящие здесь не могли не узнать об отставке Лужкова, независимо от того, покупали ли они газеты, смотрели ли телевизор, они не могли бы этого не узнать, им бы сообщили об этом, догнали бы и сообщили. Современный человек не может не узнать важную новость. Всё, потребление новости не является ценностью. Ценностью является распространение информации. И вот те, кто хотят распространения информации, это плательщики: группы влияния, корпорации, гражданские фонды, может быть, политические структуры, Кремль какой-нибудь. Те, кто хочет распространять информацию, те будут оплачивать, ну наверное не медийный институты, а медийные приёмы. И в этом смысле не бумага умрёт, не только пресса умрёт, а вопрос о существовании журналистики вообще, как социального института, потому что у журналистики не будет бизнес-модели, которая позволяла бы ей существовать. Все попытки Мэрдока создать какие-то форматы, я считаю, обречены, потому что невозможен больше оороженный садик, а возможна общая открытая среда, где коллективное самообслуживание. А огородить площадку и продавать, как Остап Бендер, билеты за вход в провал, чтобы он больше не проваливался не получится, потому что все будут в провал ходить бесплатно.
Вот создаётся такая среда, где происходит коллективное обслуживание, где медийные приёмы остаются и доступны всем публикаторам, включая здесь сидящих. Мы можем пользоваться любыми медийными приёмами: создавать новостные ленты, очерки, что угодно, фотографировать. Публикатором становится сайт Аршавина, корпорация Русал, кто угодно. Количество публикаторов чудовищно. За всю историю человечества на сто миллиардов особей быо примерно около двух миллионов авторов – людей, способных публиковать массово текст. Сейчас единовременно существует два миллиарда публикаторов, подключенных к Интернету, на 6,7 миллиардов живущих людей, то есть чудовищное количество людей, добившихся авторства, рождает ту среду, которая обслуживает сама себя.
Сейчас попытаюсь сформулировать закон обязательной возможности. Если в России может что-то появиться значимое, ценное, какая-то тема, которую только профессионал сможет раскрыть. Чем больше возможность, тем больше вероятность, что это появится и что бы ни говорили в защиту старой журналистики – про профессионализм, про зарплату, всё перекрывается статистической возможностью двух миллиардов человек, обладающих любой компетенцией, даже производя шум вирусный редактор…те блоггеры, которые ничего не говорят, а просто создают шум, они поддерживают темп вирусной инфекции. Они просто шумят.
Вот, на мой взгляд, таков ландшафт. И теперь люди, которые разбираются в блогах, расскажут, так это или не так.

Источник: community.livejournal.com/sakharov_talks/28022.html




Вернуться к списку материалов



Поступившие сообщения
Владимир Павлович Козырьков, Нижегородская область (11 Марта 2011 в 20:41:46)

Хорошо известна спорная идея, что в СМИ главное – сами средства, их мощь и масштаб, а содержание информациb, ее социальные функции и освоенность аудиторией – все это второстепенные параметры. Поэтому идея о смерти газет и СМИ в целом вместе с процессом становления самообслуживаемого медийного общества выглядит утопичной, поскольку она технократична. Автор не учел того, что СМИ социально многофункциональны и являются инструментом не только передачи информации, но и власти, и искусства, и просвещения, и мироощущения и еще чего-то, чего сразу и не назовешь. По крайней мере, СМИ всегда есть часть общества и меняется вместе с ним, а не как изолированный процесс. Хотя все написанное автором доклада представляет интерес, так как мы видим активную и заинтересованную рефлексию блогера о развитии блогосферы.
Дмитрий Васильевич Лакоценин, Самарская область (15 Марта 2011 в 14:12:08)

Про «Мурзилку»- это здорово! Интересное видение вопроса, все равно, что первично, наскальный рисунок из пещер Франции или рисунок комиксов из ново светской глубинки. Информационное поле вечно, а вопрос его самовыражения и реализации отражение требований эпохи. Автор удачно отметил суть нового времени, когда массы блоггеров устремились в информационное пространство. Стоит отметить, что ни одна личность не может объять необъятное, а вот по крупицам от бесконечного можно собрать подобие истины.
Александр Иванович Акопов, Ростовская область (16 Марта 2011 в 13:45:17)

Я хорошо знаю автора не как блогера (здесь, на мой взгляд, лучше употреблять одно «г», как и слове «Гутенберг» - одно «т»), а как серьезного, опытного журналиста и исследователя, успешно испытавшего себя в роли профессионала качественной прессы - как в газетах, так и в журналах разного типа. Однако в данном случае, как мне представляется, он увлекается...
Эмоциональное выступление Андрея Мирошниченко мне сразу напомнило выступление на конференции на факультете журналистики МГУ молодого исследователя Ю. Буданцева. Умный, яркий, харизматичный Буданцев увлеченно и убедительно говорил о гибели газеты примерно так: «Газета прекратит существование, так как на ее смену появится текст на телеэкране, это будет оперативно, доступно, дешево, и никакой полиграфии, бумаги, почтовой доставки, торговли...И произойдет это скоро - максимум в течение 10 лет». И было это, помнится, в 1977 году (плюс-минус год), в доинтернетскую эпоху.
Что касается сегодняшнего времени, то мысли о гибели газеты в последние годы мне встречались неоднократно, что естественно. Более определенно высказывался известный медиадеятель Василий Гатов: «Газета как массовый медиум не переживет 2020 год» и т.п. (см., например, его интервью: www.lenizdat.ru/a0/ru/pm1/c-1094838-0.html#1) Впрочем, он же упоминал и более раннюю дату: «Последний настоящий журналист покинет профессию в 2012-м...» Есть, конечно, в подобных высказываниях элемент эпатажа, но к мнению опытных журналистов нельзя не прислушаться.
Я согласен с автором по поводу очень сильно влияния блогосферы на журналистику, это очевидно, согласен с его идеей «вирусного редактора» и стихии форумных обсуждений, но сомневаюсь насчет того, что это убивает профессию журналиста-аналитика. Репортера - да, и то не убивает, а ослабляет, поскольку если блогер оказался рядом с событием со своим фотоаппаратом или телефоном, то с передачей картинки факта не поспоришь. Но аналитика - дело профессиональное, и, конечно, в любое время могут созреть новые таланты среди непрофессионалов, но, во-первых, каков их процент? а во-вторых, при внимательном чтении, и особенно аудиовизуальном восприятии, всегда можно увидеть очевидное преимущество работы профессионального журналиста. Просто в связи с конкуренцией с «мобильными репортерами» требования к профессионализму журналиста повышается, что хорошо.
Что касается бумажной газеты как формы передачи информации. Здесь речь ведь только о носителе, поскольку жанры и формы в Сети сохранятся, уже сохранились...
Тут, мне кажется, не нужно преувеличивать масштабы сетевого бытования населения: цифры распространения интернета в стране - блеф. Во-первых, они сильно завышены по России (сейчас здесь некогда доказывать), но главное - даже если считать, что это 40 процентов, ну, и что? Что они делают в интернете, чем занимаются? как часто там бывают? сколько из миллионов блогеров способны реально заменить систему прессы? Наконец: а если электричество отключат надолго? Ответы на эти вопросы, думается, реально снизят сетевой снобизм продвинутых сетевых деятелей...
Но говорить на обозначенные темы нужно, и упомянутую новую книжку Андрея Мирошниченко прочитаю с удовольствием.
Александр Селезнев, г. Санкт-Петербург (17 Марта 2011 в 18:44:48)

Согласен с Владимиром Козырьковым. Социальные функции обеспечат смещение печатных СМИ в сегмент "бесплатной информационной местной" прессы. Плюс инерция и потребности рекламодателей. Плюс нужды местного самоуправления и политических сил. В Инет скорее уйдут федеральные и общегородские СМИ, как более затратные и труднораспространимые. Жаль только, что "властный заказ" на местном уровне деформирует профессию журналиста, и так страдающую от наплыва некомпетентности и неряшливости :)
Александр Григорьевич Шкляев, Удмуртская Республика (24 Марта 2011 в 09:31:42)

Читая статью Андрея Мирошниченко (конечно, совершенно блестящую), я думал о недавнем рассказе своей коллеги. В начале учебного года она восхищалась тем, как её дочь, ученица 3-го класса, быстро овладевает компьютером и как в школе уже задают ей задания, которые следует выполнять с помощью интернета. Но вот уже в последние дни моя коллега с тревогой сообщает, что дочь стала плохо видеть и врачи запретили ей сидеть за компьютером больше чем полчаса в неделю. Но теперь дочь трудно оторвать от компьютера, она устраивает истерики, чтобы добиться доступа к интернету. Прошло ещё слишком мало времени, чтобы однозначно предугадать, как будут развиваться события в сфере СМИ и как повлияют электронные СМИ на физическое и интеллектуальное состояние своих пользователей. Появилось кино - предрекали смерть театра, появились радио и телевидение - предрекали смерть газеты. Как мы знаем, предрекали и смерть романа и лирики ("Нами лирика в штыки неоднократно атакована..."). Более того, предрекали скорое исчезновение народов. Вспомнились слова Ильфа и Петрова: говорили будет радио - будет счастье, теперь радио есть, а счастья нет. Не знаю, каков сейчас практический смысл прогнозов о смерти газеты в глобальных масштабах, но на своём уровне я их реально ощущаю: параллельная кафедра электронных СМИ, которую возглавляет кандидат технических наук, ссылаясь на то, что газеты скоро исчезнут, что всё теперь можно найти в интернете, мерно, год за годом, отрывает часы у кафедры печатных СМИ, лишая её исторических и гуманитарных курсов.
Василий Александрович Красуля, Ставропольский край (02 Апреля 2011 в 23:18:41)

Был такой анекдот (может быть, неполиткорректный по нашим временам): чукча не читатель, чукча - писатель. Это к двум миллиардам сочинителей текстов. 90 процентов и даже больше того, что носится по всяким блогам - это базарная трепотня. Может быть, иногда интересно потарахтеть, что в голову придет, почирикать. Дело тоже нужное. Новость, в смысле слух, сплетня, что-то случилось - тоже интересно. Но никакой коллетивный блоггер не заменит талантливого журналиста. И чем он талантливей, тем он незаменимее. Посадите два миллиона блоггеров и заставьте их сочнить текст, равноценный тому, что создает Жванецкий. Вот и все. Журналистика это ведь не тлько пересказ случившегося - это, кстати, самый примитивный жанр. Всегда будет потребность в качественном тексте, в авторском мнении, в позиции именно этого человека, и чем дальше - тем больше. Поэтому подлинная журналистика никогда не умрет.
Эксперты для гражданского общества , г. Москва (04 Апреля 2011 в 12:41:45)

Наталия Ростова

«Говорили, что газеты умрут, потому что все – в компьютере. Сейчас понятно, что газеты не умрут, если они качественные»
Редактор Русской службы Reuters (сентябрь 1994–июль 2002) Ирина Демченко 0
Ирина Демченко стала первым русским редактором агентства Reuters, во времена, когда даже слов для описания экономических процессов в русском языке не существовало. В интервью Slon.ru ныне заместитель гендиректора РИА «Новости» рассказала о том, почему согласилась на зарплату в три раза меньше той, что предлагалась, как Reuters меняло стандарты Госкомстата, а также о том, каким кошмаром виделась ей грядущая отставка Бориса Ельцина.

Большой секрет Reuters | Быстрая раскрутка | Гайдар или Явлинский? | Урок Ельцина | Немного о стандартах | Несильное давление | Финансовые трудности

– Вы стали первым человеком, который стал редактором русского Reuters.

– Да, это так и было. Я работала в газете «Время МН» и одновременно – обозревателем в «Московских новостях», это была практически одна и та же редакция. Было это недолго, полгода. До этого – в «Известиях», занималась макроэкономикой, политикой. Я была довольно известным журналистом, писавшим об экономике, о программе «500 дней», о новом правительстве Гайдара.

Мне позвонили из Reuters, сказали, что хотят открыть русскую службу и предложили прийти поговорить об этом. Сказали, что есть несколько кандидатур, но я до сих пор не знаю, кто были остальные кандидаты. Сначала не говорили, а потом меня это уже не интересовало. В моем случае камнем преткновения был английский язык. Я училась в английской спецшколе, не лучшей, средненькой. И после окончания школы я 20 лет совершенно языком не пользовалась. Конечно, он был в значительной степени утрачен, а в остальном – очень несовременный. У меня был такой плохой язык, что в результате, когда мы договорились, когда они меня все-таки взяли, я согласилась на зарплату, которая, как я услышала, была в три раза меньше, чем они на самом деле предложили. В Reuters я пришла 1 сентября 1994 года. Сын пошел в детский сад, а я – на работу в Reuters. Но саму Службу новостей на русском языке запустили в пробном режиме с февраля 1995 года, а официально – с мая 1995 года. Так что в мае прошлого года ей исполнилось 15 лет.

Когда я работала в «Известиях», то печаталась в каждом номере, иногда – по 2–3 заметки. И, когда я перешла в еженедельную газету, мне не хватало темпа, пространства. Была очень писучая, очень страдала, когда знала какую-то информацию, а ее некуда было деть. Я понимала, что агентство будет для меня великолепной работой.

БОЛЬШОЙ СЕКРЕТ REUTERS

– Какие профессиональные требования предъявлялись к вам, и как вы строили редакцию – с учетом того, что существовавшие в стране стандарты были основанными на традиции советской журналистики?

– Были проблемой не только стандарты советской журналистики. Не из простых задачка. Надо было сделать агентство, специализированное, для дилеров и брокеров, которые работали на финансовых рынках. Все для нашей страны было новое. Пока мы вели собеседования, с шефом бюро Reuters мы встречались шесть раз, по-моему. Он попросил меня написать концепцию того, как я вижу, что должно делать это агентство. И уже уйдя оттуда, проработав там восемь лет, я как-то разбирала бумаги, нашла эту концепцию. Поразилась тому, насколько она была точной – при минимуме представлений о том, как работают Reuters, финансовые и фондовые рынки. Меня удивило, насколько точно я угадала все те поля, которые нам надо будет покрыть.

– Но все-таки какая разница была в стандартах журналистских, помимо того, что это была новая тема? Отношение ведь к журналистике было прежде другое.

– Понимаете, я была журналистом уже нового, молодого поколения и уже достаточно хорошо умела писать. Я бы не сказала, что большая проблема была в стандартах. Все равно мы все время учились в изданиях. Если ты работал, то писал современно. К тому же я работала с Игорем Голембиовским, поэтому никаких старых стандартов в это время не было. Уже была перестройка, Горбачев–Ельцин.

Трудность состояла в том, что кроме газеты «Коммерсантъ», тогда еще совсем-совсем молодой, деловой журналистики вообще не было. У нас не было слов в языке, чтобы выразить все понятия для описания деятельности дилеров, брокеров. Мы просто брали английские слова и калькировали их на русский язык.

Мне был выделен человек, который назывался управляющим редактором, – англичанин. Он ставил на рельсы польскую domestic service. И его задача была в том, чтобы мы все делали по стандартам Reuters – насколько это возможно. У меня при этом был очень плохой английский, как я сказала, а у него почти не было русского, но именно этому человеку, Джонатану Линну, я считаю, наша страна очень многим обязана. Джонатан был хорошим занудой, который говорил: «Вот пришла статистика из Госкомстата, они дают инфляцию почему-то за пять дней, а не за неделю». Конечно, причины понятны: дальше будут праздники, и у нас в стране так принято. «Да? Но так в мире не принято, и инфляция так не считается, – говорит он. – Позвони им, пожалуйста, и скажи, чтобы дали за семь».

Я звонила, разговаривала с руководителем соответствующего департамента Госкомстата, который занимался инфляцией, объясняла, что мы, Reuters, принять этого не можем никак. «У нас правительство берет!» – возмущалась она. Ну не могли мы сравнивать предыдущие 10 дней с пятью следующими! Все это время надо мной висел Джонатан Линн, поддерживая меня морально и кивал лохматой головой: «Нет, не можем». В результате мы добились того, что перестали идти искажения, адаптации.

Я очень слабо разбиралась в фондовых и финансовых рынках. Когда я поступила в Reuters, я нашла маленькую иностранную компанию, которая работала в России на всех этих рынках, и попросила их провести для меня тренинг: рассказать, как торгуются государственные ценные бумаги, как торгуются акции, валюты, мягкие валюты стран СНГ, на что нужно обращать внимание. Я к ним приехала и выдала самый большой секрет Reuters – уровень моих знаний о тех рынках, которые я должна описывать. Они со мной сидели по вечерам, после работы, подолгу объясняли.

– А как вы нанимали журналистов?

– Мы, конечно, мечтали о лучших журналистах с отличным английским языком. Им не надо было писать на английском, но это был рабочий язык внутри редакции, вся деловая переписка шла на английском, надо было понимать и читать статьи Reuters. И мы таких журналистов не могли найти. Но в результате первые два человека, которые со мной начали работать, до сих пор работают в московском Reuters. Один из них – Александрас Будрис, сейчас он занимается энергетикой, описывает commodities. Вторая – Аня Смирнова, которую мы переманили из «Коммерсанта». У нее тогда был слабый английский, но она хорошо понимала работу Центрального банка, торговлю государственными бумагами. А сейчас она ушла из журналистики и занимается клиентским тренингом в Москве.

Мы быстро раскрутились очень. В основном искали людей по знакомству. Мы довольно динамично расширялись и искали все время. Когда начинаешь ходить на мероприятия, видишь, кто в теме, быстрый, аккуратный, понимает проблемы глубоко.

В Reuters очень сильно развита была система тренингов – тогда была, сейчас, думаю, все стало намного хуже. Ты мог заходить на любой уровень сложности, на любые темы: как покрывать заседания МВФ, например. Reuters пополнял себя в Британии так: брали лучших студентов после университета, выбирали выпускников с нужными Reuters языками и два года гоняли людей по разным бюро, штаб-квартирам, отделам, все время шлифовали. Из них потом выходили великолепные журналисты.

На русской службе мы практически не могли подключиться к этим тренингам – у моих сотрудников почти ни у кого не было достаточного английского языка. Ребята могли изъясняться, но не писать. Поэтому с руководителем тренингового центра мы придумали свою систему тренингов. Обычно мы это делали в майские праздники. Уезжали в столицу какого-нибудь государства СНГ – мне казалось важным, чтобы они оторвались от Москвы. Мы были первыми, кто придумал эту концепцию, которая сейчас используется многими тренерами журналистики, – придумали страну, в которой было правительство, банки, компании. В ней происходили перевороты, аварии поездов, отставки членов правительства, падения курсов валют, а мои сотрудники были соревнующимися агентствами.

БЫСТРАЯ РАСКРУТКА

– Вы воспринимали кого-то как конкурентов?

– Пожалуй, «Интерфакс». Он тоже развивал это направление в журналистике, они могли бросить больше ресурсов. У нас работало десять человек, а у них – 200. Конечно, с ними было трудно соревноваться. Мы должны были очень точно описать поля, которыми мы будем заниматься, отсечь все лишнее, на что нам не надо тратить деньги и усилия. Мы всегда понимали, что об агентстве судят не по валу историй, которые они публикуют, а по тому, насколько они глубокие, аккуратные, насколько быстро они появились. Мы бросались на основные истории. И ребята у нас были сами по себе хорошими специалистами, могли звонить заместителям министров, руководителям фондовых компаний или дилерам напрямую.

– А аудитория, подписчики, у вас были разные, наверное?

– Мы входили в пакет, который Reuters предлагал вместе с Reuters-терминалом и – в информационные системы всех крупнейших бирж. Нашими основными клиентами были банки, биржи и те, у кого стояли Reuters-терминалы, а они стояли у многих: все дилерские и брокерские операции проводились в России по этому терминалу. Когда люди покупали это оборудование для проведения операций, они одновременно получали оборудование, в котором была информация. Поэтому мы были очень популярны, на нас смотрели все рынки.

Мы приезжали к клиентам, спрашивали, что им нравится, а что нет. Приехали как-то в «Столичный банк сбережений». Вышла пятерка очень богато одетых, очень хорошо выглядящих дилеров, совершавших сделки с валютой и с акциями. Мы пытались как-то вовлечь клиентов в диалог с нами. И в этом разговоре мы сказали, что проводим конкурсы, где победителю, угадавшему курс доллара, дарим виски. «Мы сами себе можем купить виски», – сказали они. Они не понимали, зачем им русская служба, потому что владение английским – это условие их работы. На нас они смотрели через губу. Я уехала от них в растрепанных чувствах: для кого мы все это делаем, думала я, этому поколению молодежи мы не нужны...

А через четыре месяца тот же самый парень, который работал уже на другой дилерской позиции, вдруг выиграл этот конкурс и приехал ко мне получать виски. Я удивилась: «Как же так, вы совсем недавно не хотели принимать участия в конкурсе?» «А кто думал, что за такое короткое время вы станете такими важными, что вас теперь нельзя не читать?» – сказал он.

Мы были очень прибыльными, иначе бы Reuters не стало так вкладываться. У нас в лучшие времена рентабельность была 30–40%.

– Вы помните, через какое время вы вышли на безубыточность?

– Наверное, за год. Мы очень динамично развивались, намного лучше, чем все считали, что мы будем. Но надо понимать, что это – из-за машины Reuters. Покупая Reuters в России, вы неизбежно в пакете получали русскую службу. Так что распространялись мы со скоростью лесного пожара.

– Как вы решали, о чем писать, а о чем нет?

– Сразу очертили. Сделали бумагу, которую сначала написала я, потом собрались все, и каждый написал дополнения. Например, у нас был один банковский корреспондент, а у «Интерфакса» была целая лента про банки. И мы сказали себе, что пишем про банки только с определенным уставным капиталом, а про более мелкие – только если там что-то серьезное случилось. То же самое и про компании.

У нас бывали и проблемы. Я хорошо помню случай, когда банк – крупный клиент Reuters – отказался от покупки половины оборудования, потому что им не понравилось, как мы о них написали. Продавцы оборудования пришли тогда к нам, говорят: у нас проблемы. Но мы всегда писали честно – это было главным условием работы журналистов Reuters. Ну а потом, спустя год, этот банк докупил оборудование.

ГАЙДАР ИЛИ ЯВЛИНСКИЙ?

– Вы начинали со многими коллегами писать об экономике. Не было ли у вас такого, что сначала вы одинаково воспринимали журналистику, а потом пути разошлись? Не было такого, что кто-то вдруг стал нерукопожатным?

– Нет, такого у меня не было. Когда я пришла работать в «Известия» в 84-м или 85-м году, у меня был очень хороший друг – Миша Бергер, который потом был главным редактором газеты «Сегодня», и сейчас возглавляет большую группу изданий. Он был и другом, и учителем, он уже там работал. Я помню, он сказал: «Взяли в отдел экономики женщину, беспартийную. Ты понимаешь, что создала двойной прецедент в истории этой газеты?» Я действительно была первой женщиной в «Известиях», кого взяли не в образование, не в отдел писем, а в экономику.

Мы с Мишей разошлись потому, что я поддерживала Явлинского – считала правильной его программу, а Миша поддерживал Гайдара. Мы не поссорились, не стали врагами, общаемся до сих пор. Но мы были внутри одной газеты, и оказалось, что наши статьи конкурируют за площадь. И отдавали предпочтение либо моей концепции, либо его. В результате мне пришлось уйти из «Известий».

– Не поменялось у вас мнение через много лет, может, он был прав тогда?

– Нет, я думаю, что права была я. Реформа, которую делал Гайдар, не имела прецедентов в мире. Это была самая масштабная, со многими неизвестными задачка. И если теперь, по прошествии лет, ясно, что надо делать не так или совсем не так, тогда не было понятно. Я считала тогда, что надо было делать не так. Я считаю сегодня, что была права. Тем не менее, не отношусь с негодованием к тому, что они делали так, как считали нужным. Я понимаю, что имея общество в таком состоянии, в котором они его получили, с самыми дремучими представления об экономике, имея задачку как можно быстрее все раздать, очень легко в голову приходила бриллиантовая идея – попытаться создать преимущества при этой раздаче для тех, кто хоть как-то понимает в экономике. Чтобы в результате «наши люди», которым мы доверяем, а не советские директора, стали владельцами этого всего... И вот что получилось. Самое ужасное, что общество не смирилось с тем, что было роздано, и уже, наверное, не смирится. Мы всегда будем возвращаться к той точке обратно – к тому, что то, чем владел СССР, отдали в частные руки нечестно. В этом главная проблема. Надо было это делать по-другому, не так спешить. Явлинский был прав. Надо было дать возможность людям адаптироваться. Чтобы они не пошли в какой-нибудь «Лукум–Рахат–Золото», вкладывали, а потом все теряли.

– А Бергер не поменял своего мнения, не знаете?

– Не знаю. Можете у него спросить, он тоже бывший главный редактор.

– Да-да, но на момент интервью с ним я не знала о вашем споре, а то бы – обязательно. А как вам удалось попасть в число учредителей газеты «Сегодня»?

– Совершенно случайно! Газету учреждали пять физических и пять юридических лиц. По-моему, Миша Леонтьев мне предложил стать одним из физических лиц-учредителей газеты. Денег вносить было не надо. Конечно, я согласилась с удовольствием! Это был замечательный проект, в него пришли блестящие журналисты, многие – мои хорошие друзья. Я гордилась таким предложением.

– Представления Михаила Леонтьева о политике и экономике с тех пор сильно изменились. А не было вообще такого разлома в среде журналистской, когда пошли по слишком разным путям?

– Конечно, представления изменились. Миша Леонтьев – очень яркий человек. Я совершенно с ним ни в чем не согласна, мне не нравится его манера спорить, но это не значит, что мы не разговариваем. Мне даже интересно – а у вас сейчас в среде есть такое, что вы разошлись с кем-то во взглядах и порвали с ним отношения?

– Мне интересно, было ли единение журналистское в тот момент, когда стало возможным все. Мне кажется, только потом на журналистику свалились информационные войны, разные олигархи. Я помню, например, как Дмитрий Быков в интервью с одним из олигархов говорил, мол, Вы-то, Гусинский с Березовским, с тех пор вновь подружились, а я кому-то не могу подать руки – коллеге, который работал в другом холдинге. Вот это не дух времени?

– У меня такого ни с кем не было. Если бы кто-то из моих друзей или коллег подлость реальную совершил, наверное, так было бы. Если бы кто-то специально другого подставил, свидетельствовал, так сказать, против Пастернака. А взгляды... Они же разные бывают. Я пыталась не попасть с Мишей Леонтьевым в одну передачу, зная его манеру спорить, но я могу с ним нормально здороваться.

ЭКЗАМЕН ЕЛЬЦИНА

– Есть у вас воспоминания о том, как вы повлияли на что-то, изменили? Меняло что-то появление информации?

– Конечно, меняло. Ну, во-первых, на нашей информации росли и падали котировки, мы реально видели движение рынка после того, как выпускали новости какой-то компании.

В кризис 98-го года нашу службу новостей активно использовал Центральный банк. Они именно через нас делали заявления, потому что понимали, что обращаются непосредственно к рынкам. Бывало, что по несколько раз в день нам звонил Сережа Алексашенко, который был заместителем Дубинина, и другие высокие люди из ЦБ.

Центральный банк выставлял свою котировку валют прямо в нашей системе: у них стояло оборудование, которое позволяло это сделать. И у нас был случай, когда дилер ЦБ ошибся, и мы дали молнию про другую котировку. Это был очень большой скандал, несколько банков сразу потеряли деньги. С другой стороны – что поделаешь, человеческий фактор…

Когда приезжали начальники Reuters из Лондона, они всегда задавали мне один и тот же вопрос: «Если Ельцин уйдет в отставку, не вы же будете первыми, кто об этом сообщит?» В то время все ожидали, что Ельцин вот-вот уйдет в отставку, но никто не знал, как это случится, когда. И мы обсуждали, что надо купить какое-то агентство на рынке или заключить партнерство (в результате мы заключили партнерство с «Интерфаксом», хотя я была против – видела в них соперника). И вот наступило 31 декабря 1999 года. Я в этот день работала, но вышли на службу облегченные бригады – предновогодний день. Я сидела на выпуске, который в Reuters называется «слотом» («слотчик» – этот тот, кто выпускает все материалы). Напротив сидел слотчик, выпускавший версию на английском. И вдруг объявляют, что Ельцин выступит с обращением к гражданам днем. Я помню, что у моего коллеги-англичанина, вдумчивого хорошего журналиста «кликнуло», когда он услышал фразу Ельцина: мол, сегодня последний день старого года, и я в последний раз обращаюсь к вам как президент. «Это отставка!» – говорит он, и мы начали набирать молнии – Ельцин уходит в отставку. И когда Борис Николаевич, по-моему, в третьем предложении сказал, что уходит, мой английский коллега нажал на кнопку и выпустил эту новость на ленту.

– Вы были первыми?!

– Мы были первыми. Я нажала на кнопку через 20 секунд после него, потому что записала, что он уходит в отставку с 31 декабря, за что потом сильно получила по шапке от шеф-корреспондента, потому что это была несущественная подробность, а моя «молния» отстала на 20 секунд от «молнии» на английском.

Да, мы были первыми, и причем, с большим отрывом – часа в два – от всех российских агентств. Я так до сих пор не смогла понять, почему они так сильно с этой информацией опоздали. Меня этот вопрос много лет мучил, а у моих коллег из РИА было ощущение, что мы откуда-то узнали инсайд. И когда я пришла в «РИА Новости», спросила. Во-первых, я думала, что они были там. А их там не было. Ну хорошо, но телевизор-то они смотрели так же, как и мы? Почему эту новость сразу не выпустили ни «Интерфакс», ни РИА, ни ТАСС, я до сих пор не знаю.

– Но ваш ночной кошмар закончился – вы-таки стали первыми.

– Ну да, больше об этом уже никто не спрашивал. Тогда, кстати, главный редактор Reuters в Лондоне приехал в редакцию – чтобы поздравить всех с наступающим Новым годом, так что это еще произошло у него на глазах.

НЕМНОГО О СТАНДАРТАХ

– А олигархические войны? Пытались тогда на вас влиять, давить, использовать?

– Давить на нас трудно: за нами стояло крупнейшее международное информационное агентство со 150-летней историей, правилами, принципами, репутацией, моралью. Они рассылали, конечно, пресс-релизы, которые появлялись потом у воюющих сторон СМИ, но мы приняли решение жестко сразу – мы в этом не участвуем. И мы только тогда что-то писали, когда новости становилось фактом экономической жизни. Грубо говоря, кто-то разорялся, брал чью-то компанию. А называние друг друга земляным червяком – в этом мы категорически не участвовали.

– Не пытались договориться?

– Это невозможно. У Reuters есть несколько принципов, которые в том числе распространяются до domestiс service по всему миру. Reuters, например, никогда не платит за информацию, ну и, соответственно, Reuters нельзя купить.

Понимаете, в этих всех финансовых системах совершения сделок сами по себе сделки происходят настолько стремительно... В самом начале, когда я начала работать в Reuters и когда еще не было русской службы, был такой эпизод, когда министр внешней торговли сделал заявление о том, что Россия вовремя будет погашать долги бывшего СССР – определенные бумаги. Я помогала в этот момент английской службе, меня попросили позвонить дилерам и попросить комментарий, пока английская служба готовила «молнию». Я позвонила, мне дали комментарий, что вырастет цена дальних бумаг, и она потянет за собой цену всех остальных траншей, поскольку сделано заявление, что будет гаситься вовремя. А дальше дилер, с которым я разговаривала, меня спросил: «Министр действительно так сказал?» Да. Он говорит: «А вы будете выпускать на эту тему молнию?» Да, она почти готова. Спрашиваю коллег: «Через сколько у вас выйдет молния?» «Через 10 секунд», – говорят они. Говорю по телефону – через 10 секунд. «Спасибо, мне этого времени хватит», – сказал он и повесил трубку. Это был ужасный прокол в моей жизни. Я на этой истории научилась всему. Один из принципов Reuters – что никто из клиентов не должен получать преимущества.

– Вот об этом я и спрашивала – о том, что отличало Reuters от советской журналистики. Был ведь и талмуд с правилами?

– Он действительно очень большой. Есть Style Guide – о том, как строится заметка, что должно быть в молнии, что – в срочном сообщении. Есть еще и Code of Behavior, в котором сказано об инсайде, например. Сказано, что, если ты владеешь акциями нефтяных компаний, то ты не имеешь права писать о них заметки. Если ты состоишь членом партии, то ты не можешь работать в освещении партийной работы. То есть ты не можешь работать журналистом в той области, в которой у тебя есть определенный интерес – финансовый, политический, религиозный и так далее, – чтобы никогда не было подозрения, что ты даешь преимущество.

НЕСИЛЬНОЕ ДАВЛЕНИЕ

– И вот что интересно. После стольких лет работы с такими жесткими стандартами вы появляетесь в агентстве, где собственник – государство российское. Как отличались стандарты там?

– Когда я появилась в «РИА Новости»? А там тогда по сути не было никаких стандартов. Когда я работала в Reuters и меня спрашивали, где мы можем сократить расходы, я сказала, что мы можем отказаться от ленты «РИА Новости» – она совершенно бесполезная. Поэтому когда Светлана Миронюк начала работать в РИА и позвала меня на работу, это было такое… испытание. Там надо было делать сразу все. Рабочей системой журналистов был Norton Commander. Не знаю, говорит ли вам это что-то.

– Говорит, но не знаю, скажет ли это что читателям.

– Журналисты сидели в комнатах, разгороженных шкафами, не было единого ньюсрума. Если сравнить с тем, что – сейчас, невозможно поверить просто, что за такой короткий срок столько можно сделать.

– А в смысле цензуры? Это же очевидно, что собственник-государство будет влиять, особенно – в наших условиях?

– Вы знаете, когда я пришла туда, это был 2003 год, тогда давление, пожалуй, еще не было слишком сильным. «Цензура» больше выражалась в том – и это даже не назовешь цензурой – что нас просили сообщить о каком-то событии, которое мы могли бы и не покрывать без этой просьбы. Просто само по себе агентство находилось в таком состоянии... Не было style guide. Могли выпускать одно срочное сообщение одним образом, а другое – выглядело по-другому. Огромные силы были вложены в систему тренингов журналистов, в техническое оснащение. Стандарты все надо было создавать.

ФИНАНСОВЫЕ ТРУДНОСТИ

– Почему вы ушли с поста редактора Reuters?

– Я не ушла, меня сократили, но это достаточно частная история. Я восемь лет была редактором Русской Службы Reuters, она расширялась, в какой-то момент добавили службу переводов, которые быстро и качественно излагали для русских рынков важную информацию. У нас была очень большая корреспондентская сеть, и от этого выигрывала наша английская служба – корреспонденты в Екатеринбурге, Владивостоке, и всю информацию оттуда они брали от корреспондентов, нанятых русской службой. И вообще мы одно время носились с идеей о том, что на постсоветском пространстве у нас есть единый язык, на котором могут говорить наши рынки. Они торгуют друг с другом – товарами, валютами...

Когда долго работаешь на одном месте, наступает момент, когда понимаешь, что все знаешь. У меня этот момент наступил через четыре или пять лет. Тогда у меня был хороший начальник – Мартин Несирки (сейчас он – пресс-секретарь генерального секретаря ООН), и, пытаясь меня еще подгрузить, он добавил мне вторую должность – я стала управляющим редактором Reuters по странам СНГ. Это означало, что я стала отвечать за карьеры всех сотрудников, за их тренинги, оборудование, зарплаты, бюджет всей редакции. Последние три года я сидела на двух стульях.

И в какой-то момент опять стало все понятно, стало скучно. И мы стали говорить о дальнейшем; я доросла до потолка и на второй должности. В последний год моей работы в марте в Москву приехали три топовых начальника – главный редактор Reuters, главный редактор по странам Европы, Ближнего Востока и Африки и главный редактор по региональным новостям. Они приехали совещаться про наши перспективы. В том числе отдельно говорили со мной. Мои начальники попытались нарисовать карьерную лестницу, которая должна была меня привести в штаб-квартиру в Лондон – на год-полтора, а потом я должна была поехать заместителем руководителя в какое-нибудь бюро.

Но в Reuters начались большие финансовые проблемы, и в последние два года моей работы там шли сокращения за сокращением. В нашем, московском представительстве тоже сокращали – людей, бюджеты. Через три месяца мне позвонил редактор и сказал: «Ты знаешь, мы сокращаемся сильно, и мы не можем перевести тебя в Лондон, потому что не можем объяснить сотрудникам, почему мы тут кого-то сокращаем, а берем кого-то из Москвы. Но у меня хуже новость – мы сокращаем и тебя». Я была дорогим сотрудником – для нанятого на месте, российского сотрудника. Мне предложили очень хороший пакет (выходное пособие), беспрецедентный, я бы сказала. Я поплакала и взяла этот пакет.

Само Reuters тоже прошло трансформацию. Во времена, когда я работала, оно было на подъеме. Потом Reuters сделало несколько ошибок, которые сказались на финансовом состоянии компании, на акциях. Руководил Reuters в лучшие годы бывший профессиональный журналист Питер Джоб. Потом, когда начались трудности, его заменили банкиром – специалистом по бюджетам Томом Глоссером. И получилось, что слово финансистов стало решающим, а не журналистов. Потом они много лет занимались чисткой бюджета, а потом слились с канадской компанией Thomson. И все больше журналистов оттуда переходят в Reuters. Они – хорошие ребята, но не такого высокого уровня журналисты, как мне кажется.

– Как изменилась журналистика с середины 90-х?

– В середине 90-х, конечно, она была более безбашенная: никто ничего не боялся. Мы не прошли еще через систему судов, когда российским СМИ приходилось платить деньги за оскорбление. Тогда была полная разухабистая смелость. Во время информационных войн печатались телефонные прослушки, а теперь мы понимаем, что прослушивать незаконно, а уж тем более – публиковать. В этом смысле журналистика стала более сдержанной.

А кроме того намного выросла самоцензура и журналистов, и журналистских менеджеров. Все очень боятся зайти в чужое поле. А поскольку не всегда понятно, кто чем владеет, страшно, что ты войдешь туда, куда не надо было бы входить. Поэтому сейчас журналистика преувеличенно осторожная – на всякий случай.

– Тогда было лучше?

– Не знаю. В детстве я была спортивной девочкой, любила перепрыгивать с одной приступки на другую. Сказать, лучше было тогда или сейчас? Черт его знает. Тогда мы были храбрее, сильнее любили, резче ссорились. А сейчас повзрослели, уже нет половодья чувств. Наверное, каждый возраст хорош по-своему. Я думаю, что это проблема самой журналистики и общества, а не проблема времен и властей.

- Не умирает профессия?

– Нет. Она никогда не умрет, она трансформируется, у нее появляются другие инструменты. Говорили в одно время, что газеты умрут, потому что все — в компьютере. Сейчас понятно, что газеты не умрут, если они качественные. Просто появляются другие платформы и инструменты. Когда я начинала писать, то это было от руки, и тексты набирали в машбюро. Сейчас журналисты снимают, делают слайд-шоу, фото, видео. Одной рукой записывают слова, которые говорит ньюсмейкер, а другой — делают фильм. Профессия усложняется, совершенствуется и требует все больше навыков. Так что нет, наоборот эта профессия в каком-то смысле переживает бум.

Источник: slon.ru/articles/562017/
Фонд Развития Информационной Политики , г. Москва (07 Июня 2011 в 01:32:11)

Андрей Мирошниченко пишет в своём блоге:

Подходит время проверять прогнозы

"...Смерть «Жизни»
Массовое издание, истово специализирующееся на эксклюзиве, тоже зависит от дистрибуции. Но здесь зависимость несколько менее критична, потому что ценность контента в данном случае все-таки выше самоценности разветвленной доставки. Доказательство простое – Lifenews.ru уже выполняет функции информационного агентства для других изданий.
Повышенная ценность редакционного продукта, созданная эксклюзивом, дает шанс превозмочь гибель дистрибуции и переместиться в интернет с сохранением «себя в профессии». А учитывая, что Арам Габрелянов харизматичен и склонен к новаторским экспериментам («Маркер»), на примере «Жизни» мы будем наблюдать стоящий особняком процесс перехода от бумаги к цифре.
Около 2014 года появятся супердешевые мультимедийные устройства из китайской пластмассы, удобные для чтения с картинками, которые создадут новую модель распространения медийного контента. Основным транспортом станут мобильные операторы. Суть новой схемы доставки – в бесплатной раздаче тысяч таких устройств. Их бесплатность обеспечит согласие потребителей на медиапейджинг. Останется только настроить несколько каналов, чтобы ловить именно продукт редакций габреляновской империи.
Уже осенью 2015 Габрелянов и сын сольются с кем-то из мобильных операторов («Жизни» лучше всего подходит «Мегафон») и начнут раздачу бесплатных устройств. Медиапейджинг со всеми сенсациями Lifenews станет дополнительным сервисом в услугах мобильной связи. Вот это будет настоящий мобильный контент. Даже понятно, за что и как брать деньги.
Такая схема сохранит «Жизни» лояльную аудиторию и сеть накрытия. Но бумага окажется ненужной в 2017 году.
Идея получит развитие. В 2019 году «Билайну» поручат купить и оцифровать «Комсомолку», а МТСу – «Известия». "

Писал год назад на "Слоне": Когда же умрут газеты – III. «Ведомости» – раньше «Коммерсанта»
Все происходит как-то даже быстрее и с несоблюдением очередности этапов.
1. Мобильный контент таки уже торит дорогу и даже много раньше. Но при этом я теперь сомневаюсь в перспективах его платности.
2. Габрелянов еще не открыл кобрендинг с мобильными операторами, но "Известия" ему уже поручили. Торопятся куда-то.
3. И главное. За всей шумихой факт фактической смерти бумажной версии "Известий" прошел незамеченным. А ведь взят курс на перенос, как бы помягче выразиться, акцентов с бумаги на цифру. Это же не временное явление. Разумеется, каждый раз в подобных случаях говорят, что это вовсе не закрытие издание, а перенос его в новый формат. Кстати, применительно к "Известиям" это будет правдой.
Источник: artem-kazhdy.livejournal.com/73889.html
Фонд Развития Информационной Политики , г. Москва (04 Октября 2011 в 18:07:34)

Традиционные бумажные газеты полностью исчезнут уже через 30 лет. Их заменят цифровые носители. Таким прогнозом, как сообщает Компьюлента со ссылкой на AFP, поделился с журналистами глава Всемирной организации интеллектуальной собственности, являющейся специализированным учреждением ООН, Фрэнсис Гарри.
В интервью швейцарской газете Tribune de Geneve Фрэнсис Гарри заявил, что "за несколько лет печатные газеты, какими мы их знаем сейчас, уже не будут существовать".
По его словам, имеются исследования, которые предрекают гибель традиционной прессы в 2040 году, а для США - до 2017 года. Это, по словам международного чиновника, эволюция, т.е. это ни хорошо, ни плохо.
По его словам, эта эволюция неизбежна - в США уже книги на цифровых носителях продаются лучше бумажных, а в городах все труднее найти библиотеку. В прошлом году интернет-магазин Amazon объявил, что уже продает больше электронных книг, чем печатных: на каждые 100 реализованных традиционных изданий приходится 105 электронных, не считая книг, распространяющихся бесплатно вместе с ридером Kindle.
Согласно прогнозам, к 2014 года у каждого второго жителя США будет портативное устройство для чтения.
Однако такое развитие событий может повлечь ряд проблем, одна из которых - оплата труда журналистов. Теперь предстоит создать систему, гарантирующую вознаграждение за их труд. Иначе журналисты не смогут выжить.
hitech.newsru.com/article/04oct2011/paprptressdeath
Фонд Развития Информационной Политики , г. Москва (11 Октября 2011 в 18:59:02)

БАКУ, 11 октября. /Корр. ИТАР-ТАСС Севиндж Абдуллаева, Виктор Шульман/. Интернет и социальные сети никогда не заменят традиционные средства массовой информации. Таково мнение большинства участников бакинского Международного гуманитарного форума, которые обсуждали эту тему сегодня в секции "Социальная журналистика и высокие технологии".
"Новые технологии прочно вошли в нашу жизнь. Многие считают их революционным взрывом, который сметет традиционные СМИ. Однако не могу с этим согласиться. Интернет не имеет никакого отношения к СМИ, это – средство коммуникации", - особо отметил главный редактор российской газеты "Московский комсомолец" /МК/ Павел Гусев.
Тон дискуссиям задал модератор секции – генеральный директор ИТАР-ТАСС Виталий Игнатенко. Он подчеркнул, что в XXI веке социальные сети все больше влияют на жизнь общества. "Но означает ли это, что каждый может стать журналистом?", - сказал он, пригласив присутствующих к обсуждениям.
По убеждению многих участников секции, журналистика – это дело профессионалов, а не любителей. В частности, Павел Гусев считает, что блоггеры не имеют никакого отношения к журналистике как таковой. "У нас, традиционных СМИ, огромная ответственность перед обществом за ту или иную информацию, в то время, как социальные сети ни за что не отвечают", - сказал главный редактор МК, подчеркивая ответственность СМИ перед своей аудиторией.
По мнению генерального директора Азербайджанского государственного информационного агентства – АзерТАдж Аслана Асланова, в современном мире вопрос ответственности в социальных сетях выдвигается на первый план. "Дело в том, что социальные сети уже продемонстрировали способность вмешиваться даже в государственную политику, что можно было наблюдать в начале этого года в ряде стран Северной Африки и Ближнего Востока. Появился даже термин "Революция Facebook", - констатировал Асланов.
Несмотря на то, что социальные сети постепенно захватывают все больше информационного пространства, многие участники секции также придерживаются мнения, что заменить полностью традиционные СМИ они не смогут. Прежде всего, здесь речь идет о достоверности и объективности информации, в чем преимущество традиционных средств массовой информации очевидно и неоспоримо.
"Я уважаю социальные сети, но когда дело доходит до новостей, предпочитаю иметь дело с профессионалами", - подчеркнул замгенерального директора американского агентства Ассошиэйтед пресс Томас Кент. В то же время он считает необходимым найти "золотую середину". По его мнению, сообщения блоггеров могут стать дополнением в работе традиционных журналистов. "При подготовке материалов мы можем заимствовать у блоггеров цитаты, фотографии. Но при этом главным для профессионалов должны оставаться принципы достоверности, объективности и непредвзятости", - сказал он.
Заместитель генерального директора ЮНЕСКО Янис Карклинс также придерживается мнения о необходимости найти баланс между традиционными СМИ и коммуникаторами.
По убеждению участников секции, чтобы сохранить свою главную роль в информационном секторе и не затеряться в океане добровольных поставщиков информации, традиционным СМИ надо идти в ногу со временем и даже опережать его. "С появлением интернета началась новая эра в журналистике. Являясь представителями профессиональных СМИ, мы должны хорошо осознавать произошедшие коренные изменения в журналистике, правильно определять потребности людей и развивать именно те продукты, который отвечают новым моделям и потребностям", - сказал генеральный директор Анатолийского агентства Турции Кемаль Озтурк. www.itar-tass.com/c11/244877.html
Андрей Мирошниченко, г. Москва (23 Ноября 2011 в 16:18:22)

«Через 20 лет не будет ни книг, ни театра – одно сплошное телевидение»

Идея перехода СМИ целиком в интернет, во-первых, популярна, во-вторых, очевидна. Оба этих обстоятельства ослепляют рассудок. Миф о том, что печать будет вытеснена интернетом, видимо, происходит из трех источников:
1. Некритическое отношение к технологическим новшествам («и на Марсе будут яблони цвести») и непонимание их культурного контекста.
2. Травма кризиса и предчувствие глобальной «смены вех».
3. Травматический синдром поиска укрытий («тихих гаваней») и якобы беспроигрышных ниш. Где-то же должно быть место, уж наверняка надежное, если все привычное оказалось столь легко разрушимо.
В результате, тезис о полном переходе СМИ в «провода» становится символом веры. Религиозные убеждения начинают руководить инвестициями и организационными решениями. Вообще-то, это абсурдно, и новаторы скоро (через 2 – 3 года) упрутся: на Марсе яблони не растут. Им это не зачем. То есть технически – можно. Но не зачем.

Медиафуторолог Гатов ошибается

Всегда с большим любопытством читаю тексты Василия Гатова, в которых он рассуждает о настоящем и будущем СМИ. В частности, он интересно анализирует ожидаемое влияние прогресса на способы существования СМИ. Так, в одной из своих колонок Василий Гатов тоже пророчит, что бумажные СМИ примут смерть от коня особой конструкции – специальных гаджетов, приспособленных именно для чтения электронных газет и журналов. И это-де убьет бумажные СМИ насовсем. На основании этого прогноза Василий Гатов уже сейчас предлагает не переводить понапрасну бумагу, ибо деревья.

Осмелюсь предположить, что прогноз ошибочный. Специализированных по какой-либо функции гаджетов не будет. Тем более не будет отдельных медиагаджетов – для чтения газет (вот уж первая потребность!). Даже гаджеты для телефонных разговоров – мобильники – и те развиваются в сторону слияния с компьютером.

Зачем таскать несколько устройств? Зачем знать систему управления каждым, сочинять для каждого настройки? Электронный гаджет будущего обязательно будет универсальным. И базовой будет функция выхода в интернет. Обязательно. Потом – телефон и все прочее. (По крайней мере, до тех пор, пока прогресс не наладит прямой интерфейс Сети в правой лобной доле мозга).

Точно так же провалилась идея электронного газетного киоска, который должен выдавать индивидуальную газету по пользовательским настройкам. Это устройство избыточно. Потому что есть интернет и он проще.

Интернет дает куда лучшие возможности получения новостей, аналитики и мнений, чем какие-то газетные девайсы нового поколения. То есть прогресс не предложит новой специальной формы для СМИ. И если СМИ захотят быть в цифровом формате, то этот формат будет сидеть внутри интернета, а не внутри каких-то специальных устройств.

Иначе говоря, новые медиа обязательно будут составной частью интернет-среды. А значит, журналистика в интернете будет получать то отношение общества, которое получает от общества весь массив слов, сказанных в интернете. Это отношение – снисходительное. Вот ключевое обстоятельство для оценки перспектив СМИ в интернет.

Демократизация Деградация авторства

До Гуттенберга человечество рождало, может быть, десяток авторов в год. После – сотни или тысячи. Сейчас в интернете миллионы авторов ежедневно.

Ведь всякому доступно написать в интернете. Это бумага делила людей на авторов и публику, а интернет – он смешивает авторов и публику. Демократизация авторства в Сети будет топить значимость журналистского авторства.

Речь идет не о самосознании автора – в интернете он тоже может ощущать себя автором. Речь идет о том, как это воспринимается обществом. В интернете общество не видит (и никогда не увидит) разделения на пишущих и читающих. Тогда как в традиционных печатных СМИ вопрос отнесения к классу авторов вообще не стоит. Все предельно очевидно: вот пишущие, вот читающие. Вот журналисты, вот аудитория.

Интернет сам по себе не сможет обеспечить этой безусловности авторского статуса в глазах общественности. Это противно его природе, потому что он доступен любому. И любому, кому он доступен, он моментально дает права и автора, и читателя.

Журналистику в таких условиях можно будет поддерживать только специальными усилиями. Как яблони на Марсе. И для апологетов это в конце концов окажется самоцелью.

Демократизация авторства – процесс неизбежный. Но как он выглядит с точки зрения читателя? Информационный потоп – полбеды. Главное следствие, еще толком не осознанное: слово, которое с легкостью сказано в интернете, весит очень мало, потому что таких слов очень много.

Непреходящая ценность limited edition

Физические и стоимостные ограничения по размещению текстов в классических СМИ порождают редакционный отбор, а тот – редакционную политику. Редакционная политика как раз и рождает ту значимость, которую ждет общество от СМИ.

Почему-то считается, что классическую прессу убьет дороговизна производства. Но посмотрим лучше на дешевизну доступа в интернет. Что она дает в перспективе? Разрастается огромный массив текстов, каждому из которых с точки зрения общества – грош цена. Нет-нет, безусловно, в интернете есть хорошие тексты. Но в целом общество дает небольшую цену слову, сказанному в интернете.

Да, интернет-СМИ тоже говорят о редакционном отборе, редакционной политике. Многие из них, безусловно, осуществляют редакционную политику и вводят у себя ценз авторства, порой куда более строгий, чем в печатных СМИ.

Бесполезно. Журналистика в интернете технически не может быть отделена от нежурналистики. Для внешнего неискушенного наблюдателя – оно все одно. Отношение к слову, полученному «по каналам интернета», у общества будет все более и более снисходительным.

Журналист в интернете? Профессиональным журналистам, перешедшим в интернет, приходится специально оговаривать свою принадлежность к касте, иначе они моментально растворяются в бурных канализационных потоках самопровозглашенного авторства. Со временем они будут тратить все большую часть своих творческих усилий на доказательство своего журналистского статуса.

Тогда как в прессе это обеспечено автоматически. Силой магической подписи «в печать!». Тонкий печатный лист – непреодолимая граница между миром авторов и миром читателей. Отдельные люди могут перемещаться туда-сюда, но миры – никогда не смешиваются.

Общество верит в значимость печатного слова, справедливо полагая, что попасть на страницы прессы не так-то просто. Тем более в телевизор.

За всем этим внимательно наблюдает рекламодатель. Трудность доступа к опубликованию примерно отражается в рекламных расценках. Телереклама – самая дорогая, реклама в газетах и журналах – дорогая, реклама в интернете – дешевая. В Сети места много и место это почти ничего не стоит. Число потенциальных пикселей близится к гуглу. И вокруг всегда смердящая свалка.

В этом смысле даже сильные и амбициозные интернет-редакции просто попадают в плохое окружение. Элитный ресторан на пригородном вокзале. Они сейчас все усилия прилагают к тому, чтобы доказать наличие у них редакционного отбора. Это то, что у печатных СМИ есть просто по определению. Просто по причине материальной ограниченности бумажной площади.

Интернет – это средство массовой коммуникации, а газеты – средства массовой информации. Средства массовой информации растворяются внутри средства массовой коммуникации до степени смешения, которая проявляет себя даже в этом предложении.

Казус Бершидского

Все известные мне главные редакторы и, думаю, многие мне неизвестные обязательно читают-просматривают свой журнал или газету после выхода из типографии. И вовсе не только для отлова косяков. Нет, они смотрят на свой продукт уже другими глазами – глазами коллективного читателя. И вроде они всё прочитали перед подписанием – и тексты те же, и верстка та же... Но после типографии этот продукт приобретает некое новое качество. Его читают еще тысячи других людей. Они – читатели, ты – автор. Хотя страницы газет – это всего лишь растиражированная верстка. Но в этот момент происходит какая-то сакрализация печатного слова.

Может ли главный редактор интернет-СМИ испытывать нечто такое, глядя на свой сайт? Вопрос.

Я представляю себе Леонида Бершидского – главного редактора «Ведомостей». Вот он берет пахнущий типографской краской свежий номер. И испытывает эмоции главного редактора. Это – один уровень влиятельности, самосознания и всего такого.

И вот Леонид Бершидский – главный редактор интернет-издания Slon.ru… Даже не знаю, в какой момент у него должно наступать крещендо главного редактора. Возможно, мне показалось, но в мае, в момент открытия «Слона», он сам не испытал должных, ожидаемых эмоций (сужу по блогу). Он, конечно, начнет отнекиваться, говорить, чтобы я шел лесом со своей непрошенной лоботомией… Но – если по гамбургскому счету?

При этом Slon.ru дал редакторские и журналистские образцы высокой пробы – никто и не сомневался. Но никто не сказал «Ох, ничего себе!» и не сел на пятую точку. Ну да, новый высококлассный ресурс. Еще одна важная закладка в браузере (вообще-то, их там уже многовато). Однако принципиального перехода со второй космической скорости на третью, когда уже можно покинуть просторы Солнечной системы – не произошло. Рискну предположить, что из-за этого был даже некоторый оттенок разочарования.

Сможет ли даже самое отличное интернет-СМИ стать четвертой властью, а не только полезно-интересным ресурсом? Четвертая власть – это именно то, что ощущают главные редакторы, надышавшись над свежим номером ядовитыми парами типографской краски. Но главное: четвертая власть – это именно то, чего ждет общество от СМИ.

Вообще-то эта власть – никакая не четвертая. Это все демократические метафоры. Журналистика управляет общественным интересом, подстраиваясь под общественный интерес – это особая функция, которая к жреческой ближе, чем к властной. На самом деле миф о власти СМИ – это способ обособить жреческие права журналиста. Миф этот сидит отнюдь не только в голове журналиста, но и в совокупной голове общества, которое воспринимает жреческие функции журналистов благожелательно и даже платит за них, ненавидя при этом журналистов.

«Толпа ворвалась, и тайны храма лежали открыто»

Жреческая функция не связана ни с оперативностью новостей, ни с качеством аналитики, ни с эксклюзивностью комментариев. Вообще, по большому счету, она никак не связана с форматами или качеством журналистики. Это не внутреннее свойство журналистики.

А внешнее. Жреческая функция связана с ожиданиями общества, она есть проекция этих ожиданий в сознании журналиста и читателя. Журналист имеет смелость взять на себя наглость быть жрецом читабельности. Ну или модератором общественной дискуссии – кому как. И при чем здесь новости или аналитика? То есть, конечно, они нужны, но примерно как гончару глина.

Жрецом не может быть каждый, это очевидно. Жрецы противостоят пастве ровно так же, как авторы – публике. В офлайне граница эта очевидна. А как провести ее в интернете? Он к этому не приспособлен просто геометрически.

Жрец всегда медиум, он говорит как бы не от себя, даже когда манипулирует этим правом. А тут вот еще какая штука: всё, опубликованное в интернете, принципиально можно подправить. Даже если редактор сайта упрется, все равно: принципиально, технически – можно. И все это подсознательно чувствуют. То есть получается, что жрец может забрать обратно слово, которое, вообще-то, не его? Это же святотатство и профанация.

Печатное же слово выпущено в публику безвозвратно. Опять же – чисто по техническим причинам. Отсюда – подсознательно – и отношение другое, и спрос другой. Над этим различием печатного и электронного слова еще предстоит думать.

Журналистики.net

Пожалуй, технически средства массовой информации могут перейти в интернет целиком. Новости, аналитика, мнения – все это вполне хорошо чувствует себя на просторах интернета. Правда, в Сети редакциям придется конкурировать с блогами, но это уже следующий вопрос. Принципиально ключевые современные (послеяковлевские) форматы российской журналистики – новость, факт, комментарий, аналитика, мнение – вполне в интернет переползают.

Не переползают дояковлевские форматы (трибуна, рупор, орган ЦК, агитатор, организатор и пропагандист). Им нужна бумага или Останкинская башня, куда доступ – не всем. Но это мелочи.

Главное – не переползает в интернет, не распространяется на интернет-СМИ отношение общества к журналистике. То есть журналистика в интернет перейти может, а отношение общества к журналистике – нет. А что это за жрецы, к которым не относятся, как к жрецам?

Забавное доказательство: восемь лет назад интернет-СМИ противились механизму официальной регистрации в качестве СМИ, а теперь – инициативно регистрируются как СМИ, хотя такой обязанности у них нет. Хотят носить гордое имя, отгородиться от всего остального, что там. Ну, в интернете.

«Коэффициент Бершидского»

Миграцию журналистики в интернет почему-то связывают с погоней за улучшением качества. Вырастили какой-то миф, что читателю от журналистики необходимо качество. Мол-де интернет лучше приспособлен для оперативности новостей, онлайнового выращивания аналитики, живой дискуссионности мнений. Все действительно так, в этом пресса из-за своей брутальности проигрывает интернету.

Но такой наивный вопрос: причем тут вообще качество журналистики?

Тезис первый – качество журналистики уже достигло своего потребительского предела. Не всегда на практике, но в общем понимании профессиональных основ – достигло. И дальнейшие колебания качества особо не влияют на восприятие читателя, ибо для читателя незаметны.

Тезис второй – качество журналистики вообще не связано с базовыми функциями СМИ. (Кстати, порабощенные государством телеканалы и издания это отлично доказывают. Качество все ниже, а функцию – формировать и отражать – выполняют).

Сначала о крамольном тезисе про достижение пределов качества.

Возьмем некоего идеального редактора – применим к делу опять Леонида Бершидского, чтобы если уж потом извиняться, то только перед ним. Просто свежий стартап, бодрящий критерий, все поймут о чем речь. И никто же не станет спорить, что Леонид – один из лучших деловых редакторов в России. Сочиним такой «коэффициент Бершидского» (КБ) – показатель идеального качества редакторской работы.

Например, есть некая новость о сенсационной покупке Пупкиным контрольного пакета «Газалмазнефтестроя», после чего к Пупкину вдруг появились вопросы со стороны СКП. Для деловой журналистики – самое масло. Допустим, Бершидский отработает новость с «коэффициентом Бершидского» равным 98,9%. «Ведомости» отработают (условно) с КБ 94,6%, «Коммерсант» – 95,1%, «Деньги» – 93,8%, «Взгляд.ру» – 92%, «Лента.ру» – 92,5%... список еще продолжится. (Что характерно – коллеги сразу начнут придирчиво рассматривать цифры. Не смотрите на цифры, смотрите на суть.)

И что? На кой черт читателю все это читать? Эти десятые доли процента для него неразличимы. Нет, конечно, найдутся любители, ищущие оттенков смысла. Но можно с уверенностью предположить, что почти все эти любители обитают в медиатусовке. Это они ревниво следят за своими прососами и радуются прососам товарищей. Но на каком-то уровне – в высшей лиге, которая и формирует деловую журналистику, все дают глазет примерно одного качества.

Что такого здесь может отъесть интернет у классических и авторитетных деловых СМИ? Еще несколько десятых долей процента «коэффициента Бершидского»? Читатель это почует? Читателю надо проводить дегустацию всех напитков ради полутонов послевкусия? У него же наутро будет болеть голова. Между собой соревноваться – это хорошо, но про читателя же забыли. Как насчет его потребностей в «оперативной качественной журналистике» – не пресыщен ли он уже?

Поэтому те достоинства, которые якобы может обеспечить интернет журналистике, – не так уж критически важны для читателя. Это миф. Потеря обособленности при переходе журналистики в интернет куда важнее технологических приобретений.

Шум

Из-за простоты стартапа в интернете должно появиться еще больше высококачественных СМИ. Понимают ли адепты перехода журналистики в Сеть, насколько они усилят естественную какофонию своими профессиональными приемами? Не отстроятся от нее (в интернете это невозможно), а встроятся и усилят.

Один опытный журналист, освободившись от ограничений бумажной площади, произведет в интернете контента шума больше, чем дивизия сопливых юнцов из категории «первыйнах». А дивизия опытных журналистов? Конечно, это будет хороший, звонкий, высокопрофессиональный шум, но куда столько? И он же все равно шум.

Примерно так же поступает тайная полиция в Эквадоре. Если в обществе или в интернете разрастается нежелательная тема, то тайная полиция увеличивает в этом же смысловом диапазоне уровень контрадикции, хамства или просто шума. И все – тема дискредитирована.

То, что тайная полиция делает искусственно и искусно, в интернете происходит само собой повсеместно и естественным образом. Такова природа интернета, которая будет только усугубляться с удешевлением доступа, распространением Сети и демократизацией авторства. Это не побочное следствие или недостаток отдельных неталантливых сайтов, это – коренной признак и родовое проклятие интернета.

То-то будет кумулятивный эффект после панического бегства толп журналистов и издателей в интернет. Сеть – резиновая, но читатель-то – не резиновый. Возможности интернета публиковать уже на порядки опережают возможности людей читать.

Ах да, есть еще инвесторы и миф о рекламодателе… Вот поэтому, кстати, медиабизнес в интернете – это венчурный бизнес с вероятностями на уровне спорт-лото. Азарт есть, есть. Но в спорт-лото хотя бы количество шаров ограничено тридцатью шестью. В интернете ограничений нет. Кроме одного – способности людей воспринимать все это.

Эхо шума

Как цитируют интересные статьи на радио и ТВ? Пересказывают несколько ключевых фраз. Как цитируют интересные статьи в интернете? Небрежным движением копипаста воруют текст неограниченное количество раз.

Это раньше на пятерых хороших авторов приходилось один-два плагиатора. Потому что были физические ограничения не только для автора, но и для плагиатора. Теперь вслед за сверхлегкостью авторства в интернете автоматически следует сверхлегкость плагиата.

Уже сейчас, ища в интернете нужную тему, потребитель сталкивается с десятками перепечаток. Будет сталкиваться с сотнями. Десятки страниц яндекса будут забиты ссылками, по сути, на одну и ту же статью. Это уже не просто шум – это эхо шума. Пока что поисковики еще обеспечивают навигацию в смыслах. Но в эхе ориентация будет невозможна.

Причем наибольшее эхо будут порождать в интернете именно журналистские публикации. Ведь чем выше актуальность и интересность текста, тем больше его будут перепечатывать. Коэффициент эха шума хорошей статьи будет достигать десятков и сотен копипастов. Любопытно, что низкопробные слова простых юзеров будут оставаться «оригинальными» и будут давить нас примитивным массивом. А вот высококачественные слова журналистов – еще и массовыми повторами.

Чем больше в интернете будет журналистики, тем более она будет размазана из-за повторов. Это в офлайне она обособлена, локализована физически. В интернете – нет. Ее разжижают, с одной стороны, блоги, с другой, – еще и copypast.

Wow-эффект

Еще будучи юнкором, я столкнулся с такой реакцией окружающих: «Так ты это…что… вот так прямо в газете и напечатали твою заметку?». В голове у них не укладывалось, что вот я, такой же, в общем-то, человек с руками и ногами – и вдруг в газете моя заметка.

Когда кого-то или про кого-то напечатали в газете – это ого-го! Подобный огого-эффект присущ именно и исключительно классическим СМИ. Особенно телевизору: «Ух ты, его по телеку показали!» Как бы общество (от обывателя до академика) не относилось к газетам и НТВ, все равно: напечатали в газете или показали в телевизоре – это «ух ты!».

Можно ли сказать: «Ух ты! Про него в интернете написали!»?

Wow-эффект, кстати, тоже встречается в интернете, но совсем под другим соусом – как бы для внутренних кросс-продаж. Это не реакция общества на факт опубликования, это желание web-маркетолога симулировать, возбудить такую реакцию. Типа: «Срочно! Страшная правда о Вячеславе Малежике!» или «Самые горячие фото Надежды Чепраги, смотреть!».

Но wow – такая штука, что ее нельзя говорить специально. И если все время восклицать «wow! wow!», то через три повторения обязательно получится «гав! гав!». Нарочитая и буквальная возгонка маркетинговой симуляции «ух ты!» доходит в интернете уже до неких пределов приличия, когда вроде бы приличные ресурсы заманивают веб-серферов неприличными баннерами.

Не обладая от рождения правом на «ух ты-отношение» общества, интернет пытается разогнать «ух ты-эффект» специальными приемами хотя бы внутри себя. Естественно, вместе с этим наступает девальвация самого принципа «ух ты!». Повышенная эмиссия – обязательно залог девальвации. Это лишний раз губит всякую попытку значимости слова внутри интернета.

Но на «ух ты, про него написали!» или «ух ты, его опубликовали!» – интернет (и все, что внутри) не способен в принципе и по определению. Его техническая природа противоречит сакральности этого «ух ты!».

Эпилог. Это не эпитафия

И, напоследок, специальное заявление. Эта статья отнюдь не оспаривает преимуществ и перспектив интернета. И вовсе не хоронит журналистику в интернете. Если вдруг кто так понял – тот не понял.

Нас, неолуддитов, слишком мало, и непонятно, какой механизм поломать, чтобы Сеть прекратилась. Придется смириться. За интернетом – могучее будущее. Но с маленькими оговорками, о которых, собственно, и была речь. В этих оговорках, как минимум, – потенциал бессмертия неинтернетных форм журналистики. Как максимум –залог всегдашнего приоритета офлайновых СМИ над интернетными (limited edition).

Нам, истинным неолуддитам, важно не скатиться на уровень бытовой дискуссии. Часто звучат контраргументы, что и в интернете-де бывают стоящие тексты, а в газетах столько ерунды порой печатают – не перечесть. Такие контраргументы не имеют вообще никакого отношения к обсуждаемой теме. Вопрос не в том, что «бывает», а в том, что должно быть, – это если брать сущности голыми руками рассудка.

С другой стороны, защитники газет обычно говорят про привычку или удобство чтения с бумаги (особенно в самолете). Но это же все временно. Это несерьезно. Ни за какие «привычные» удобства цепляться не надо – прогресс и смена поколений решат все не в пользу газет, если смотреть на дело глазами Василия Гатова.

Спор не про удобство технических носителей. Газеты уже сейчас читают все меньше. А их и не надо читать!!! Никто же не читал план Путина, но все знают, что он есть. И это – общественно значимый факт (и то, что план Путина есть, и то, что все знают). Потому что общество верит в это. Общественное мнение каждого есть вера в силу общественного мнения всех. И ничего больше.

Да, газеты не читают и будут меньше читать. Но будут знать, что газеты есть. И в них печатают что-то такое, что имеет общественную значимость. Абсолютно не обязательно при этом читать газеты в бумажном виде. Их вам перескажет... интернет.

Но абстрактное печатное издание в качестве первоисточника всегда будет весомее, чем абстрактный сайт. Пусть даже конкретный сайт побивает конкретную газету своим мастерством – это погоды не делает. Надо смотреть на статистический массив общественной веры.

Скорее всего, само противопоставление интернета и принта носит религиозный характер. Оно, кстати, порождено как раз адептами теории вымирания классических СМИ. Да не будет этого вымирания.

Вероятно, опорный статус журналистики сохранят те СМИ, которые будут работать на мультиплатформе – использовать могучие возможности интернета, но при этом обязательно сохранять бумажные (или эфирные) версии. Общественный заказ заключается в том, что читатели относятся и будет относиться к материальным, а значит, физически ограниченным СМИ по-особому. С пиететом. Как и положено относиться к священству власти, которая по своей природе должна быть отделена от народа специальными ритуалами.

Больше того, наличие печатного формата будет поднимать значимость электронной версии того же СМИ. Печатный бренд будет фасадом, фундаментом и оправданием для великолепных технических возможностей электронной версии.

Скажем, если у газеты «Ведомости» есть замечательный портал, то и слово, сказанное на этом портале, будет так же весомо, как слово, сказанное в самой газете.

Почти.
Владимир Павлович Козырьков, Нижегородская область (25 Ноября 2011 в 12:07:12)

Впервые о смерти определенного носителя информации заговорил Платон, когда жаловался, что его ученики стали все записывать и перестали запоминать. Между тем до него, в школе Пифагора, вся информация хранилась пифагорейцами в натренированной живой памяти: они каждое утро начинали с того, что вспоминали детально то, что было в предыдущий день. Став записывать, люди не перестали разговаривать и хранить информацию в живой памяти. Зато мы имеем собрание сочинений Платона, но мало что знаем о Пифагоре и его идеи известны только из вторых рук.
Подобная история повторялась много раз по мере смены технологий производства и обмена информацией. Не раз говорили и о смерти театра. Но все эти процессы и коллизии, связанные с феноменом смерти жанра и даже смерти автора, детально описаны в литературе, и мы вряд ли сейчас скажем что-то новое.

Новизна современной ситуации состоит в том, что в действительности произошла не информационная революция, а информационная контрреволюция, – если можно так сказать. Ее суть многократно описывалась на данном сайте. Она очень проста: современные СМИ перестали быть средством массовой информации, то есть перестали быть средством информирования общества, поэтому оно утратило способность к общественному самосознанию. И не важно, какое медийное средство больше тому виной: газеты или интернет, театр или телевидение. Много надежд возлагалось на интернет, но с точки зрения общественного самопознания интернет сейчас тоже умирает, умирает прямо на глазах, превращаясь в удобное пространство для социального контроля, который осуществляется через раскрутки различных форумов и виртуальных сетей. Какую-то степень непокорности еще проявляют блогеры, но и тут в последнее время чувствуется, как поработала причесывающая чужие мысли рука. Так что производство текстов более чем 2-я млрд. пользователями в мире ничего не дало для боле трезвого понимания происходящего в мире. Скорее всего, получилось все наоборот: в липучем рое гипертекстов трезвая мысль утонула окончательно. Вместо мысли царствуют личные мнения и личные амбиции.
Так что социально более значима проблема не смерти носителей информации или определенных типов текстов, а смерти общественного самосознания. Люди не только перестали понимать общество, в котором они живут: у них исчезла потребность в таком понимании. Разумеется, пресса следует общественным запросам, поэтому переключилась на информацию, которая представляет коммерческий или политический интерес. В прессе умерла живая мысль, исчезли социально значимые образы людей во всем их многообразии. Грубо говоря, от современных СМИ люди не умнеют, а тупеют.

Так что если бы сейчас газеты вдруг резко изменили свой облик и стали теми, которые поднимают дух и оживляют мысль людей, то из взрослых людей в интернет никто бы заходить не стал. Разве только за какой-то информационной надобностью. Ведь интернет – это все же виртуальная улица, публичное пространство, в котором как-то неуютно думать и разговаривать. Человек же предпочитает свои ответственные решения и мысли продумывать дома или в рабочем кабинете, пользуясь информацией, имеющей вид печатного документа.
Что касается книг и театра, то их практически уже и нет, так как книги стали пустыми, а театр стал для многих недоступен, превратившись в место для тусовок элиты, или пропал к нему интерес, так как возобладает интерес о хлебе насущном.

зарегистрированно участников:
всего: 2852 | инициатив: 99 | экспертов: 340 | онлайн: Table 'experts4cs.adv_stats' doesn't exist INSERT DELAYED INTO adv_stats ( external_id , type_id , user_agent , ip , time , request_uri, year, month, day, u_crc, user_id) VALUES ( '602832562', '7', 'CCBot/2.0 (http://commoncrawl.org/faq/)', '107.22.63.172', '1498181868', '/materials/frip/wp-id_1462/', '2017','6','23', '380337464', '')Table 'experts4cs.adv_stats' doesn't exist SELECT * FROM adv_stats WHERE type_id='7' AND time>=1498181748 and user_id=0 group by u_crc0
Разработка сайта, поддержка
"Московская Интернет Компания"
Карта сайта Написать письмо На главную